23.01.2026, 12:04 
Например, как с таким же юным приятелем обнаружили они в развалинах на проспекте Революции «дохлого фрица» у пулемета. А во дворе их дома по проспекту, где семье профессора Русанова по приезде выделили квартиру, мальчишки играли черепом в футбол. Да и намного позже, в середине 50-х, Татьяна Русанова – уже студентка мединститута – отправлялась с однокашникам в район старого аэродрома на поиски костей для занятий анатомией. С редакцией она продолжает делиться своими детскими воспоминаниями об освобожденном городе.
– Наша семья была устроена в разоренном городе гораздо лучше многих. В так называемых «красных домах» в начале проспекта Революции нам предоставили большую трехкомнатную квартиру на втором этаже трехэтажного дома. Удобств не имелось никаких. Но печи грели исправно, и топлива нам завезли достаточно. Профессоров медицины в те годы уважали и ценили.
Раздался стук в дверь, и появился человек из прошлого. Бессменный главный врач областной больницы, дедушкин ученик, хирург, доцент Михаил Козьмич Комиссаров. С белоснежными волосами и такими же усами он выглядел очень колоритно. Узнав о нашем приезде, он тут же примчался, всех перецеловал, со всеми поплакал и, не слушая никаких возражений, повел к себе на праздничный ужин. Бабушка стеснялась нашего затрапезного вида. Но приглашение оказалось очень своевременным – еды у нас не осталось никакой. Пока мы собирались и одевались, Михаил Козьмич рассказывал об опасностях здешней жизни. Немцы оставили много мин. Уходя, заминировали многие здания. В том числе университет и обком партии. Оба дома разрушены. Мин-ловушек осталось еще много. Буквально на днях к Михаилу Козьмичу обратился больничный кучер, который нашел на одной из улиц бесхозные прекрасные конные сани. Взял лошадку, чтоб привезти их для больницы. Сани оказались заминированы. Ни саночек, ни лошадки, ни кучера. «Слышали, дети? – обратился он к нам. – Ничего не подбирайте. Эти гады даже игрушки заминированные оставили».
Спустились под горку на улицу Арсенальную. Там, на развалинах своего довоенного дома, сумел Козьмич слепить крохотный тамбур и комнату. Почти всю ее занимал разложенный по случаю гостей стол под белой скатертью-простыней. Сзади стола помещалась кровать, на которую всех и посадили. Ужин получился действительно праздничный. Горячая картошка с постным маслом, холодец с хреном и ярко-красные соленые помидоры.
В тесном уголке я увидела мальчика, почти ровесника, в матросском костюмчике. И рядом с ним – велосипед. Меня выпустили из-за стола. Мальчик Сережа охотно позволил мне рассмотреть трехколесное голубое чудо. Со звонком на руле, с бархатным голубым седлом, украшенным бахромой из бархатных же шариков. Я была потрясена. Кататься, конечно, из-за тесноты мы не могли. Но хоть просто посидеть, держась за руль. Как появилась эта роскошь в разгромленном Воронеже? В душе моей поселилась мечта о велосипеде.
– Гостили мы недолго. Все устали с дороги. В крутую гору Козьмич понес меня, одетую в пелерину, на руках. Это было так непривычно и прекрасно. С непривычной высоты обзор был далеким. В свете полной яркой луны сиял нетронутый снег, руины казались особенно зловещими и загадочными. Под обрывом в линеечку протянулись треугольные, обложенные диким известняком входы в погреба. Над каждой дверцей торчала труба. Вился дымок. Козьмич сказал, что это «выходы», но сейчас там живут. Потом я узнала, что «выходом» в Воронеже называют погреб, если он на улице. На склоне чернел танк, и рядом валялась его башня. Брат Андрюша хотел подойти поближе. Его остановил слаженный хор взрослых: «Не ходи! И не думай! Не смей!» Но я уже засыпала на мощных руках Козьмича и осознала себя только солнечным утром.